Кирилл Усанин - Разбуди меня рано [Рассказы, повесть]

— На вас лица нет. Вы не заболели?

— А-а… — отмахнулся Николай Андреевич и, захватив журнал, отправился в аудиторию. И уже там, в аудитории, стоя перед кафедрой, он подумал, что зря обидел секретаря, и ему стало еще хуже.

Он читал лекцию, но то, что читал, ему не нравилось, и хотелось, чтоб скорее прозвенел звонок, чтоб он мог уединиться и поразмыслить о том, что все-таки случилось с ним.

Неужели его настроение испортилось оттого, что он проспал? Или оттого, что поскандалил с женщиной в круглых очках? Но даже если и так — Николай Андреевич допускал и это, — то уже пора успокоиться и лучше думать о том, как он сегодня вечером встретит жену и дома, оставшись с ней наедине, станет с улыбкой говорить, как он проспал, как скверно ругался с женщиной в автобусе. Но настроение не улучшалось, напротив, ему было скверно, и он ненавидел себя таким, каким он был сейчас.

Прозвенел звонок. Его обступили студенты, о чем-то спрашивали, и он что-то им говорил, а сам думал, что надо пройти в учебную часть и извиниться перед девушкой-секретарем. Но не успел — звонок вернул его к кафедре, и он снова продолжал читать то, что ему не нравилось, хотя читал то, что было частью его большой настоящей книги, которой он отдал половину жизни. Студенты это знали и слушали его внимательно, почти дословно записывали каждое слово, но Николай Андреевич готов был закричать:

«Что вы записываете? Что? — а затем, усмехаясь, сказать: — Вы обманываетесь, да, обманываетесь. Это — скверно и гадко. Разве не видно?»

Он едва дочитал лекцию до конца и поспешил в учебную часть, чтоб извиниться перед секретарем, а потом куда-нибудь надолго уединиться, — может быть, в читальный зал, где в это время никого не должно быть.

Ни того, ни другого сделать не пришлось. В коридоре к нему подошла секретарша ректора:

— Вас просит к себе Владимир Павлович.

«Зачем? — думал Николай Андреевич, уже заранее сердясь. — Хотя бы сегодня оставили меня в покое. Покажу телеграмму — и баста». И он вспомнил, что телеграмму забыл дома.

— Вы нам очень нужны, Николай Андреевич, — сказал Владимир Павлович, приглашая Николая Андреевича занять свободное место. Когда Николай Андреевич сел, ректор проговорил, обращаясь ко всем остальным преподавателям, свободным от занятий: — Итак, товарищи, назрела необходимость поговорить в срочном порядке о дисциплине наших студентов…

«Почему сегодня?» — чуть ли не вслух подумал Николай Андреевич, хотя понимал, что нельзя ему вести себя таким образом дальше.

— Студенты учиняют драку в общежитии, и Одарченко, например, мне пришлось в срочном порядке сделать выговор. А отчего произошла драка? — Ректор повернулся в сторону Николая Андреевича: — Из-за вас, Николай Андреевич.

— Что? — отозвался Николай Андреевич.

— Да, из-за вас, Николай Андреевич, вернее, из-за вашей лекции о Грибоедове. Вы там что-то противоречивое говорили о Грибоедове, и один студент не согласился с вашей формулировкой, и ему попало от своего же сокурсника. — Владимир Павлович терпеливо переждал прокатившийся по кабинету шумок, договорил: — Одарченко заступился за вас, Николай Андреевич…

В другой раз Николай Андреевич оживился бы, заспорил, но сейчас лениво кивнул головой и что-то неопределенное буркнул. А ректор продолжал:

— Подобные происшествия имеют место и на других курсах…

Ректор говорил, а Николай Андреевич, втиснувшись в кресло и сцепив на коленях пальцы рук, разглядывал узоры на ковре, рассеянно слушал Владимира Павловича.

Владимир Павлович любил убеждать, а так как ему казалось, что одного часа недостаточно для того, чтоб выложить все свои сокровенные мысли, он каждый раз затягивал любое совещание на полтора-два часа. Преподаватели никак не могли к этому привыкнуть и на совещания приходили с большой неохотой.

Сегодняшнее совещание не стало исключением, оно продолжалось ровно полтора часа. Когда преподаватели выходили из прокуренного, душного кабинета, все выглядели уставшими и не сговариваясь потянулись в столовую.

В столовой было тихо и уютно, вкусно пахло обедом. Николай Андреевич занял столик у окна, в тени.

— Разрешите?

К нему подсел преподаватель истории Гусаков. Он тут же заговорил о том, что не мешало бы институту заиметь другого ректора.

— Этого хлебом не корми, дай только посовещаться, — глядя на Николая Андреевича, говорил Гусаков и заговорщицки шепнул: — Нам бы такого ректора, как вы.

— Куда мне, — невесело улыбнулся Николай Андреевич.

— Скромничаем, Николай Андреевич, скромничаем.

— Не гожусь.

— А вы подумайте.

— Не по мне это.

Гусаков в ответ подмигнул Николаю Андреевичу и, уже встав из-за стола, наклонился к уху:

— А мы все же надеемся.

«Кто это мы?» — хотел спросить Николай Андреевич, но Гусаков, лавируя между столами и стульями, был уже далеко.

«Чепуха какая-то, — подумал Николай Андреевич и, взглянув на часы, вздохнул. — Уже два часа».

А в три его ждали в обществе «Знание», где он был заместителем председателя. Об этом он вспомнил только что, и расстроился так, что уже не злился, а просто ощущал какую-то пустоту, и уже не спрашивал: «Отчего такое?» И причин как будто не было, а вот — нашло, и никуда теперь не деться, нельзя избавиться от этого гнусного чувства. Он решил терпеливо дожидаться часа, когда приедет жена. Он надеялся, что это чувство оставит его в покое и он снова станет таким, каким был всегда, — веселым и счастливым. Только одно ему было непонятно: почему сегодня, в тот день, когда приезжает жена, которую он так ждал и по которой так соскучился?

Председатель общества уже поджидал Николая Андреевича. Вдвоем они быстро решили текущие дела и собрались уходить, но в это время зазвонил телефон.

— Да… хорошо… сейчас… — Председатель передал трубку Николаю Андреевичу.

— Что еще? — нарочито грубым голосом проговорил Николай Андреевич.

— Тебя касается.

Голос из трубки торопливо сообщил:

— Мы вас очень ждем, Николай Андреевич. Вы обещали. У нас объявление висит. Народ собирается. Мы будем вам очень благодарны. Всего на полчаса, не больше.

Николай Андреевич прикинул: «Полчаса лекции, и дорога займет столько же… В общем, на вокзал успею приехать».

— Хорошо… Я еду… — сказал Николай Андреевич и поморщился, как от зубной боли.

— Ничего, бывает, — успокоил его председатель и, выждав немного, сказал свое излюбленное изречение: — Мы вроде скорой помощи, но духовной.

До фабрики металлографии Николай Андреевич доехал на такси. Фабрика располагалась в бывшей церкви. На фронтоне еще отчетливо были видны слова: «Церковь святого Мартина».

«Надо же!» — невесело улыбнулся Николай Андреевич, с трудом открывая скрипучую тяжелую дверь, ведущую внутрь помещения.

В помещении было тесно, горел тусклый свет, повсюду лежали запакованные в черную бумагу пачки, от которых резко пахло машинным маслом. Прямо перед собой Николай Андреевич увидел железную лестницу, которая круто вела куда-то вверх, и к ней он направился, но не успел дойти — его окликнули. У боковой двери стоял худой мужчина, который то и дело поджимая тонкие губы и как-то неопределенно разводил руками, слоено они у него дергались на резинке.

— Здравствуйте, Николай Андреевич. Это я звонил. Фамилия моя Пестов. Пестов Юрий Михайлович. Я секретарь цеховой партийной организации, — быстро, как и по телефону, проговорил мужчина и откинул руку в сторону: — Сюда, пожалуйста, сюда. Там у нас красный уголок и библиотека. Все вместе, конечно, а что поделаешь, — сами видите, тесно.

Он вел Николая Андреевича по длинному узкому коридору, оглядываясь и предупреждая:

— Осторожнее… Держитесь чуть левее… Осторожнее…

Навстречу им шла женщина в длинном халате, еще издали она заговорила:

— Не могу, дитя хворое… Я же просилась, Юрий Михайлович.

— Ну ладно, что поделаешь, иди уж… Халат смотри не забудь снять, а то так и уйдешь.

— Спасибочки вам, Юрий Михайлович.

Когда женщина прошла, Пестов, вздохнув, сказал Николаю Андреевичу:

— Трудно у нас с пропагандой. Все больше женщины у нас на работе заняты. В возрасте уж, детями обложились.

— А у вас план, — сердито проговорил Николай Андреевич.

— Да, план идейно-воспитательной работы, — охотно пояснил Пестов. — Хотим, чтоб как у людей. А не всегда оно так получается. Бьешься как рыба об лед, а что делать?

— Галочки нужны?

— И галочки тоже, — согласился секретарь цеховой партийной организации. — А не будь этих галочек, в райкоме такого строгача дадут, жизни рад не будешь.

Он еще бы с удовольствием пожаловался, но коридор кончился и они вошли в большую, заставленную стеллажами и столами комнату.

За столами, сдвинутыми в один угол, сидели женщины. При появлении Николая Андреевича они шумно поднялись, и хотя Николай Андреевич, конфузясь, сказал им, чтоб они садились и вели себя свободно, женщины опустились на стулья только после того, как Пестов прикрыл дверь и пристроился рядом с ними. Одни из них держали на коленях хозяйственные сумки, другие — сетки с толстыми газетными свертками. И по тому, как они сидели, вытянув ноги и прижимаясь к спинкам стульев, было видно, что они здорово устали. Разреши им сейчас уйти, они, не говоря ни слова, встали бы и ушли.